BROKEN GEIS

murtagh
муртаг

johnny flynn # 30s # ведьмак # тварь # оркни, шотландия

«Ты взял себе мой воздух, ты стал хозяином моей желчи и начальником моего голода. Ты солишь мои слёзы и глотаешь мою слюну. Ты не оставил мне ничего моего, и теперь я пользуюсь всем чужим – одеждой, постелью, бумагой, пищей.»

Её имя, набор щёлкающих по альвеолам звуков, ему пришлось не по нраву. Он выбирает: Энгилаг; от «ангел» — в доказательство добрых намерений. В ответе за тех, кого приручил и кого приручить никогда не удастся.

Ритуал Муртаг сочинял долго, ещё дольше — готовился к нему, ещё больше — заплатил, и только потом узнал настоящую цену. Энгилаг проклинает его всеми известными ей способами, но это не самое страшное; хуже всего, оказывается, взаимопроникновение. Теперь часть его обитает снаружи, отдельно, а часть неё сидит внутри него, не метафорически, а буквально: голодом, повадками, быстро растущими ногтями, неспособностью дышать ртом. Теней у них тоже по две, и только одна чувствительна к свету. Хочется мяса. Он чувствует, что раньше не жил, а позволял жизни случаться.

Это её первое лето на суше. Она кричит: что ты сделал? что ты забрал? Нелепые человеческие звуки, Энгилаг слышит себя как будто со стороны, несколько дней воет внизу заунывную песнь, и Муртаг наконец-то спускается, чтобы плеснуть ей в лицо озёрной воды и оставить еду, но даже сквозь этот презрительный жест она понимает, что ему страшно. Глаза у него тоже пресные, полупрозрачные, как кровь северных рыб, единственных, у кого из брюха не течёт красное. Энгилаг переходит к мольбам: если отпустишь меня, я тебя почти не убью.

Муртаг поначалу не называет своё имя, опасаясь того, что это даст ей какую-то власть, природу которой он до конца не понимает. В особенно промозглую и сыроглазую ночь она, сидя в трёх метрах от него — впервые спокойно — говорит: тебя зовут Муртаг, ты живёшь тридцать третье лето, твоя мать скончалась при родах, а отец пропал столько лун назад, что ты наконец-то перестал считать, ковена у тебя нет, и всё это я достала из начинки твоей головы, пока ты спал, думая, что внутри снов находишься только ты. Он тихо, почти неразличимо в темноте смеётся; Энгилаг, недолго подумав, тоже.

пост скриптум: энгилаг — наклави, ебанина сравнительно небольшого возраста и феральный ребёнок. по моей задумке именно человеческой социализации у неё особо не было, потому что не хотелось. ей по кайфу копаться в грязи и есть всё, что не приколочено. муртаг — ведьмак, сочинивший ритуал, который передаёт ему часть её сил, но приблизительно всё пошло не по плану: теперь энгилаг больше человек, чем она когда-либо была, а муртаг чуть больше зверь, чем он предполагал; вернуть свой облик она не может, как обнулить ритуал — никто не знает. стрёмно сразу всем.

не зову играть страдальческий абьюз и не вижу эту историю в классической раскладке жертва/злодей, тут примерно все не дружат с головой и муртаг не карикатурный психопат-садист, его удовольствие +- закончилось в тот же момент, когда ритуал заработал. хочу поисследовать динамику власти во всех возможных вариантах: сначала муртаг думает, что делать с хтонью в подвале и можно ли из неё вылепить здорового члена общества, потом энгилаг обвыкнется и начнёт кошмарить муртага. кто-то определённо пострадает

имя можно сменить (я его сначала нашла в списках старых имён, а потом вспомнила про эрагона, царствие ему небесное), внешность менять нежелательно, только на кого-то фактурного. но буду стоять на коленях за флинна

детали в заявке намеренно опускаю, чтобы вы построили то, что вам интересно, в рамках заданной динамики. посты по 2-3к символов, не спидпост, но и не раз в год, на старте предлагаю обменяться текстами, потому что некоторые вещи типа инверсий и чрезмерного форматирования не заходят. большой плюс, если любите играть всякую расчленёнку, сомнительные штуки и грязь без романтизации 🤗

пример поста

Внутри что-то пляшет, скалится, набухает, рычит, разбалтывается, если верить памяти, так было всегда. По утрам она находит новые синяки, спустя неделю — землю под ногтями, землю и что-то похожее на кровь, Мера изучает лицо спящего Гейла перед тем, как встать и отмыть руки, тело ватное, глаза тяжёлые, будто не было восьми часов сна. Они живут так, будто ничего не произошло, постепенно Мера забывает их знакомство — Гейл превращается в постоянную, вечную и непроговариваемую, Мера хочет что-то сказать, но не может найти слов.

Месяц жаркий, будто кто-то завернул город в несколько мехов и усадил перед солнечным костром, даже близость воды не спасает. Что-то тянет под город и вниз, под землю, ниже отсыревших подвалов, глубже колодцев и хуже канализации, горячее огня, обычного и магического, ножом между ключиц и вниз по грудной клетке, разворотить кости, пока тело не обратится в золу, и просить — не помощи, а прощения, дома; Гейл говорит, что под городом ничего нет. Она не рассказывает об этих мыслях, это подножное, упёртое знание. Он думает о том же — это предположение или уверенность — он должен думать о том же, если будущее они делят на двоих, то и настоящее будет чётным, Мера думает об этом, подкидывая дрова в камин, жёлтые глаза Тары в темноте блестят золотом.

— Следишь?

Вопрос глухо падает в пустоту, шутливая интонация теряется в тишине, Тара не отвечает.

Во сне, каждую ночь: алтарь, высеченный из каменного монолита, тихий утробный голос, такой же древний, Мера становится на колени, ноги каменеют, волна доходит до горла, руки деревенеют в молитвенном жесте — она всегда просыпается на этом моменте, Гейл тоже не спит и заглядывает куда-то внутрь. Она хочет сказать что-нибудь глупое, как тогда, в самом начале, почти видит его старую усмешку, слышит её, держит в руках, когда на рассвете возвращается с балкона в постель, приходит в себя к полудню, оставленный Гейлом завтрак лежит на столе. Ноги несут в портовый район, Гейл вечером тянет ноздрями — пропахла рыбой и водорослями, и чем-то ещё похуже — качает головой — самое грязное место в городе, даже дороги не проложены нормально, она кивает. Вино отдаёт металлом и густотой, Мера зачем-то напивается, быстро и грузно, весёлостью навыкат, но Гейл на это не ведётся. Почему на тебе кровь? Воришка попался.

Кожу содрали, как перчатку, и надели на когтистую лапу — как перчатку, так она это ощущает, сжимая руки на его шее, мысленно отсчитывая секунды, пережимая сонную артерию. Тело под её телом уже ощущается как неживое, Гейл открывает рот, кадык пляшет под пальцами, слов Мера не слышит. Надо было просто свернуть ему шею — хорошая мысль, но пришла поздно, щека принимает на себя удар, кровь расползается по рту, от неожиданности она разжимает руки.

— Надо было свернуть тебе шею, — говорит тот, кто надел её кожу, поднимается на колени, сплёвывает красным куда-то вниз.

Мера моргает, медленно и тупо. Что-то давит в области висков, но пальцы царапают воздух. Глаза привыкают к полутьме, размытая картинка собирается в Гейла. Она хочет что-то спросить, но вместо голоса выползает хрип. Во рту солёно. Мера опускается, Гейл под ней дышит, теплится, живой.

— Всё в порядке?

Потом смотрит ему в глаза, внимательнее.

— Ты в порядке?

«Опять снился алтарь», хочет добавить.